What needs translation, in this case and maybe always, is reality.

All-All-All!

Authors, readers, admirers, past and future! And just good smart people!

To everyone who knows us, who know each other, whom we know, whom we can get to know!

Epochs are replaced by epochs, the end of the era of separation becomes the beginning of the era of union.

It’s time to connect on a new floor, in a new meaning.

Apraksin Blues is looking forward to meeting you!

The doors of the editorial office will be open to all inclined to attend our general meeting

and the St. Petersburg presentation of the new issue, “The Career of Freedom.”

The event will take place three consecutive evenings:  9  (Saturday),  10  (Sunday),  11  (Monday) November starting at 6 pm. .

Editorial address :

St. Petersburg, Apraksin Lane, 3, apt. 3

phone: 310-9640

I will also be happy to meet separately with everyone who so desires, in the second half of any day of the whole next week.

Tatyana Apraksina

Тексты Главреда ..
.

.
“Форма и функция” 
.

Историко-психологические аспекты военной службы.: Материалы XLIII Междунар. науч. конф. Санкт-Петербург, 14 мая 2018 г./Под ред. д-ра ист.наук, проф. С.Н.Полторака. – СПб.: Полторак, 2018. 188 с. —- С. 11-14 
.

Зададимся вопросом: что отличает солдата от головореза? От бандита? Даже от партизана, наконец? 
.
Солдат действует в рамках закона — мирного или же военного времени и положения, это как повезёт; он подчиняется не собственным желаниям и интересам, а армейскому уставу, и выполняет волю вышестоящего командования с учётом предписаний воинской этики. 

Принимая присягу, солдат отказывается от собственной воли и всех собственных притязаний. 

Авторитет личности и её выбора сменяется авторитетом функции. Функция не отменяет индивидуальных качеств отдельного воина, она их подчиняет и приспосабливает к нуждам службы. Функция становится центральным фактором, влияющим на оценку любых явлений и принятие любых решений. 

Совесть личности также переживает трансформацию, преобразуясь в совесть функции. Честь солдата — честь его функции и, в его лице, честь всей армии, которую он представляет. В этом смысле каждый солдат есть солдат безымянный. 

Функция военослужащего, неважно, на сколь долгий срок и в каком звании, имеет особый аспект, отличающий её от прочих — гражданских — служебных функций. На время службы солдат полностью перестаёт быть хозяином собственной жизни, включая физическую, телесную её сторону, отдавая себя принимаемой функции целиком. 

Это главное условие, равносильное полному посвящению, переводит индивида, ставшего солдатом, в позицию наддоказательной правоты — ведь он уже заплатил за это самой высокой ценой: своей жизнью, над которой утратил всякую власть и с которой согласен расстаться вовсе. 

Волевой отказ от собственной воли и жизни, сознательное принесение себя в жертву долгу является актом открытого жизнеутверждения, провозглашения победы и правоты жизни. 

Солдат, пока он соответствует своему определению и не допускает измены своей функции, всегда прав в своих действиях, поскольку, как предполагается, движим он не соображениями частной выгоды или интереса, а исключительно верностью требованиям безгрешного принципа подчинённости армейскому долгу. 

Внешнее, видимое выражение функции солдата, отличающее его от прочего населения — военная форма — призвана быть признаком и свидетельством его априорной правоты. 

Воин, переоблачающийся в боевую форму, меняет не только одежду. Вместе с мирным гражданским одеянием он совлекает с себя принадлежность частному масштабу. Он уже не живёт обычной жизнью. Он не такой, как остальные, и это видно издалека. Военная форма, как котурны античного актёра, поднимает его на уровень безликого вершителя судьбы, потенциального героя, отражения государственности. 

В процессе развития общественного сознания военная форма — и не только её стиль, но и ведущий принцип её значения и назначения — претерпела ряд модификаций. Эти изменения и общие для них закономерности можно с наглядностью наблюдать на исторических примерах любой из известных цивилизаций. Достойному внешнему оформлению воинского акта принято было уделять повышенное внимание даже в самых примитивных человеческих сообществах. Невозможно не заметить, что в сколь угодно произвольно выбранной традиции важность эстетической стороны воинского обличья не только не уступает, но часто и превосходит значимость функциональной. Сила образа воителя оттесняет на задний план вопрос его практической боеспособности. Маски, боевая раскраска, обилие украшений, громоздкие головные уборы, экипировка, требующая долгой и кропотливой подготовки — всё говорит о том, что военный (и особенно коллективный военный) акт изначально выделяется из числа обыденных и, подобно торжественным религиозным ритуалам, заставляет его участников и свидетелей выйти из контекста мерил повседневности. 

По мере эволюционных изменений характера и условий общественного устройства роль эстетической составляющей воинского обмундирования, изменяясь, продолжала повышаться — учитывая функциональную, считаясь с ней, но не нарушая исходного принципа собственного превосходства и порой откровенно идя вразрез с требованиями разумного удобства. Внешняя эффектность обличья оставалась условием приоритетным относительно практических нужд. 

При этом если на начальных, примитивных этапах главной целью разукрашенности, пышности вида воинов можно посчитать устрашающее воздействие на врага, то позже, с повышением тонкости вкусов и развитием возможностей их удовлетворять, решающим характером убранства армии всё больше выступает изящество, красивость (дорогие материалы, золотое шитьё, кружево, драгоценные камни и пр.), зрительно отражающая и подчёркивающая внутренние достоинства, присущие воинским добродетелям (в этом конкистадоры, армия Бурбонов, самураи или гусары друг другу не уступают). 

Утончённая и броская красота становится наиболее адекватным воплощением идеи воина — красота как принадлежность правоте, как образ правоты, открыто выступающей во всём своём великолепии и победительности. 

До определённой исторической поры нормы требований к армейской амуниции в странах западной цивилизации сохраняли ориентацию на доминирующую роль демонстрации воинской правоты средствами красоты и яркости. Война должна быть работой духа. Красота — синоним Истины (что успел доказать Фома Аквинский). Прекрасное имеет право существовать, имеет право побеждать и этого не скрывает, не прячется. 

Примерно с таким чувством должен был солдат идти на парад, идти в бой. С таким же чувством должно было любоваться им гражданское население — родное и даже вражеское. Пусть и испытывает противник законную ненависть к неприятелю, но не может при этом не восхищаться, не отдавать дани его возвышенному благородству, достоинству, верности долгу, возводимым на высоту произведения искусства. 

Положение резко и круто изменилось сравнительно недавно — собственно, тогда же, когда во всех аспектах стал меняться характер нашей реальности, переходящей на рельсы Нового времени. Две мировых войны подряд зафиксировали перемены, сделав их необратимыми. В итоге военная амуниция стала полной противоположностью тому, чем она исторически являлась и к чему стремилась. Она не только отвергла все приметы бьющей в глаза роскоши и перешла на сугубо утилитарный стиль. Её образцом стала практичная, немаркая и неприметная “форма хамелеона”, позволяющая не отличаться от окружающего фона, сливаться с ним, не привлекать лишнего внимания и быстро исчезать из виду. При чём тут красота? К чему выставляться? В нашем ремесле это больше мешает, чем помогает. 

Надо ли удивляться, что военный камуфляж стал излюбленной одеждой не только для солдата, но и для тех, кто по определению противопоставлен ему? Да и то сказать: нынешний солдат часто и сам затрудняется уловить разницу между собой и теми, кто бесчинствует без устава и без присяги. Это не его вина, конечно. 

Его, солдата, дело — добросовестное обслуживание техники. 

 

я

О чем поют солдаты?)…

 

 

Kumiko Uyedapiano; Cynthia Baehr, violin; Eleanor Angel, viola; Kristen Garbeff, cello.
Bridge Piano Quartet’s newly commissioned work 
Gateways: Stories from Angel Island by composer Chad Cannon. This work is inspired by Asian immigrants who created poetry while being detained at Angel Island.
 
The world premiere will be on Sunday, July 1, at the Old First Church, 4 pm:
Old First Concerts, 1751 Sacramento St, San Francisco
 
and a second concert on Saturday, July 7, at the Trianon Theatre, 6:30 pm (this concert will include a wine reception, compliments of Bonny Doon Vineyards):
Trianon Theatre, 72 North Fifth St., San Jose.
 
Guest artists Judith Kajiwara, Butoh dancer and Nobuko Cleary, narrator.

Read Kumiko Uyeda’s article in AB №19.

Шорты Бродского.

“…inanimate strength of Collective Man in a state of frightful passivity…”
(…неодушевлённая сила Коллективного Человека в состоянии пугающей пассивности…)
On Auden

8

On April 18, 2017, on Mike Naumenko’s birthday, a conference on him was held in the historic editorial offices of Apraksin Blues on Apraksin Lane in St. Petersburg. The evening’s program included literary readings and sharing of memories. We thank the conference organizer Alexander Donskich von Romanov, office coordinator Elena Starovoitova, and those invited, among them Aleksei Rybin, Rodion, Igor and Lyuda Petrovsky, Natasha Krusanova, Pavel Krusanov, Willie Usov, Vsevolod Gakkel, Pavel Krayev, Igor Gudkov, A. Naslevod, Andrei Tropillo.

Read about Mike on Apraksin Lane here.

P 20170418 185228

P 20170418 185245

P 20170418 191536

Gregory Korchmar And Tatyana Apraksina SPb 2010

Gregory Korchmar and Tatyana Apraksina, St. Petersburg, 2010

Composer Gregory Korchmar wrote his cantata If I were known as a violin bow in St. Petersburg, Russia, starting the composition in August 2012 and finishing in February 2013. The eight-movement composition, scored for soprano, violin and cello, sets texts from ten poems by a fellow St. Petersburg native, artist and writer Tatyana Apraksina. The texts selected by Korchmar reflect meditations on the metaphysics of music and musical performance. Korchmar’s and Apraksina’s resonance with St. Petersburg’s musical traditions informs the cantata, as do related spiritual and cultural affinities.

Gregory Korchmar, a composer, pianist, harpsichordist and professor who studied under the Soviet composer Dmitry Shostakovich (1906-1975), has long been a visible exponent of St. Petersburg’s musical culture. He teaches composition at the St. Petersburg Conservatory and since 2006 has chaired the St. Petersburg Composers Union, having previously assisted the prominent composer Andrei Petrov (1930-2006), his predecessor in that post. For many years, Korchmar has served as the primary organizer for the annual Petersburg Musical Spring festival of contemporary classical music. He is the author of four symphonies and a series of operas, ballets, cantatas, oratorios and other choral and solo vocal works. He is an Honored Artist of the Russian Federation (1996), a laureate of the St. Petersburg government’s prize for work dedicated to the city’s three-hundredth anniversary (2003), and the recipient of a Pushkin Medal for contributions to the development, preservation and proliferation of national cultural traditions.

Tatyana Apraksina’s visual and philosophical investigation of the specifics and spirit of classical music performance was significantly furthered by the St. Petersburg Philharmonic, which began to facilitate this direction in her work starting in 1984, while Shostakovich associate Yevgeny Mravinsky (1903-1988) still conducted the ensemble. Major musical and scholarly centers in Russia and abroad have hosted her exhibits and lectures on creativity, artistry and cultural history, themes also explored in her ongoing essay and poetry publications. Collaboration with original members of Shostakovich’s preferred Borodin Quartet, including cellist Valentin Berlinsky (1925-2008), has had a major influence on her thought, as has the noted St. Petersburg violinist and Soloists of Leningrad founder Mikhail Gantvarg, a central muse for her art and writing. Her two jubilee-year memorial portraits of Shostakovich belong to the collection of the St. Petersburg Composers Union, as does her 1996 portrait of the composer’s favorite pupil, Boris Tishschenko (1939-2010), an important ally for her work.

The “voices” and “hands” of these mutual “friends” interweave in the texts and music of Korchmar’s cantata, as does Western and Eastern musical rite’s “frankincense of canon.” Korchmar’s opening movement sets Apraksina’s restatement of a Pythagorean-type creed of musical cosmology. His chronologically last setting, placed at the cantata’s center, gives a pentatonically inflected evocation of the legendary meeting between the sages Confucius and Lao Tse, as imagined in a 1999 poem dedicated by Apraksina to the sinologist Evgeny Torchinov (1956-2003), her professor at the St. Petersburg branch of the Russian Academy of Sciences’ Institute of Oriental Studies. The closing movement, “To the Violinist’s Hand,” musically follows the trajectory of “whirlwind ascent” of sound from virtuosically played instruments, with the musical anagrams of Bach and Shostakovich fused in the culminating sonic “communion” envisioned in Apraksina’s 2001 source poem. Interstitial slow and waltz movements seem to extend other lines suggested by late-period Shostakovich, in varied moods of pastoral lyricism (“I discovered my violin…,” “A mountain cello…”), existential starkness (“The measurement for my love’s weight…”) and rhapsody in the “transmutation” of creative immersion in the sublime materials of musical craft (“My friends are notes…,” “Fetish”).

The cantata’s texts, written in anticipation of and during the early stages of a productive sojourn in coastal California, alternately seek to articulate the essence of Apraksina’s known experience of “music culled from altars” of “distinguished stage boards” from a vantage point of “gathering distance” an “ocean” and “continental stage” away from St. Petersburg, while also finding the wild setting’s “wave bows,” “vapor fingers” and “cello range” unlocking further layers of this essence for reporting back to the Old World, to “deliver information to the bureau.” In St. Petersburg, Korchmar responds with music steeped in that place, in the larger heritage of classical music and culture, and in headily transcendent “notes and numbers” sensed as measuring “heaven’s interval” and signifying the “vibration” that reconciles places, times, modes of thought and being for both composer and poet.

James Manteith, also the translator of Apraksina’s poem sequence California Psalms (bilingual edition 2013, Radiolarian) and other works by the author, has prepared an English-language singable rendering of the soprano part for Korchmar’s If I were known as a violin bow cantata, broadening the opportunities for the performance and comprehension of the work beyond Russia.

To inquire about this work’s recording and performance status and availability in its Russian or English versions, please contact apraksinblues@gmail.com.

Вечные тексты и их прекрасный перевод …

СОНЕТЫ ШЕКСПИРА В ПЕРЕВОДЕ В. КУЛЛЭ (выдержки из цикла)

 Сонеты требуют некоторой преамбулы. Принципиальное отличие от существующих переводов следующее. Ранее все переводы цикла опирались на комментаторскую традицию, восходящую к сэру Эдмонду Мэлоуну (XVIII век). Согласно традиции, сонеты воспринимаются как некий связанный жёсткой логикой цикл, практически любовная драма, в которой действуют всего три персонажа: сам автор, предполагаемый “светловолосый друг” и “тёмная дама”. Но ведь первое издание “Сонетов” было пиратским — самые правоверные шекспирологи согласны с тем, что автор к нему отношения не имел — сонеты некто передал издателю Торпу, либо выкрав шкатулку, либо воспользовавшись болезнью автора. В таком случае естественен воспрос (неоднократно поднимавшийся впоследствии) — отчего мы должны воспринимать этот ворох разрозненных листков в качестве единого цикла? К печати они вообще не предназначались. На протяжении многих лет автор мог писать стихи не только своим возлюбленным, но и кому-то ещё — как вообще-то в жизни всякого стихотворца чаще всего и случается.

В процессе перевода я столкнулся с двумя проблемами:

1.  Искусственность накопившихся с XVIII века комментариев, смысл которых сводится к тому, чтобы непременно сделать адресатом первых 126 сонетов мужчину (“светловолосого друга”), а последующих — загадочную “тёмную леди”. Учитывая, что в английском оригинале указаний на пол адресата практически нет (за исключением достаточно редких в сонетах притяжательных местоимений his, her) — уже получается изрядная натяжка. Вплоть до того, что при редактуре значение некоторых, не вписывающихся в толкование слов, объявляется опечаткой и при публикации современных “адаптаций” Шекспира меняется.

2. Некая противоестественная логика в последовательности сонетов. В связи с этим я допустил довольно радикальное предположение. Его исходной точкой послужили финальные сонеты. 154-й является переводом с латыни из Маркиана Схоластика, 153-й — развитием того же сюжета Маркиана, но с вкраплением элементов авторской обработки. Невозможно помыслить, что таков финальный аккорд едва ли не самого знаменитого стихотворного цикла в истории. Куда естественнее предположить, что это — ранние школярские опыты. Предположение поддерживается ещё и тем, что в финале цикла автор необъяснимо молод, а в самых первых сонетах жалуется на приближение старости и упадок сил. Логичный вывод: сонеты попросту были опубликованы в обратной последовательности. Если речь впрямь идёт о выкраденной шкатулке, то самые ранние опыты (вообще автором к печати не предназначавшиеся) лежали в ней, скорей всего, на самом дне. А издатель Торп попросту опубликовал стопку написанного в том порядке, в каком она попала к нему в руки. Тогда естественно рассматривать цикл в обратной последовательности. При этом многие натяжки и искусственные построения комментаторов попростуотпадают. Но со стопроцентной гарантией исходить из верности обратной последовательности тоже некорректно, она могла нарушаться самим автором, сбиваться и путаться.

В процессе перевода я опирался исключительно на словари елизаветинской эпохи, не обращая внимания на построения толкователей.

Виктор Куллэ, Москва-СПб

CXLVI.

 

Poor soul, the centre of my sinful earth,             

[Spoiled by these] rebel powers that thee array,

Why dost thou pine within and suffer dearth,

Painting thy outward walls so costly gay?

Why so large cost, having so short a lease,

Dost thou upon thy fading mansion spend?

Shall worms, inheritors of this excess,

Eat up thy charge? Is this thy body’s end?

Then, soul, live thou upon thy servant’s loss,

And let that pine to aggravate thy store;

Buy terms divine in selling hours of dross;

Within be fed, without be rich no more.

 

So shall thou feed on Death, that feeds on men,

And Death once dead, there’s no more dying then.

 

 

146.

 

Душа, ты в грешный прах облачена.

Страстей мятежных мародёрский пыл

обрёк тебя на голод — вот цена

за то, чтобы фасад роскошен был.

Срок для жилища, сданного внаём,

при непомерной плате — слишком мал.

Опомнись, для того ли мы живём,

чтоб червь наследующий плоть пожрал?

Пусть телу тяжек услуженья гнёт —

приумножай сокровища внутри.

Миг вечности ценней земных тенёт.

Ты Смерти лаком? Заживо умри.    

 

Вкусивший Смерти знает: в свой черёд    

её самой не станет. Смерть умрёт.

 

 

 

CXXIII.

No! Time, thou shalt not boast that I do change.

Thy pyramids built up with newer might

To me are nothing novel, nothing strange;

They are but dressings of a former sight.

Our dates are brief, and therefore we admire

What thou dost foist upon us that is old,

And rather make them born to our desire

Than think that we before have heard them told.

Thy registers and thee I both defy,

Not wond’ring at the present, nor the past,

For thy records, and what we see, doth lie,

Made more or less by thy continual haste.

   

This I do vow and this shall ever be:

I will be true despite thy scythe and thee.

 

123.

Нет, Время, надо мной не властно ты!

В тех обелисках, что наш век воздвиг,

нет новой, небывалой красоты —

оригинал был более велик.

Жизнь коротка — и мы ль повинны в том,

что древность очаровывает глаз?

За собственное творчество сочтём

то, что творилось за века до нас.

 Я брошу вызов Времени! Раздут

иль приуменьшен факт очередной —

и хроники, и современность лгут,

ибо спешат угнаться за тобой.

   

Пусть серп страшит — быть честным дам обет.

У Времени над правдой власти нет.

 

 

 Читать далее в  АБ 27

Виктор Куллэ в Википедиив Блюзе.

 

A572ngejei

                                  

 

 

 

 

 

“Cogito, ergo sum” по «доминикански».

 

 Интересный экскурс в современную работу мысли  ордена св. Доминика.Читать сложно, но можно. Образование, как всегда, представляет собой заполнение собственных пустот. Поэтому, интеллектуальный труд всегда прекрасен.

Полный текст здесь …

А пока, пара цитат:

«Философия нуждается в онтологии, чтобы иметь обоснование. Если она не строится относительно чего-то существующего, философия остаётся лишь абстракцией. Я выбираю теологический подход к философии математики, скажем, потому что предпочитаю основывать свои мысли на том, что признаёт существующим именно теология. Такой подход, представляется, помогает избегать лишних ошибок в деле».

«Не могу себе представить, чтобы я оставил свою веру в стороне даже на одну секунду, когда занят научными исследованиями, пусть это что-то совсем сухое, поиски для составления примечаний, например. Вера определяет всё. Даже когда имеешь дело с номинально светской философией. Не хотелось бы видеть её без божественного управления. Признавая непознаваемость Творца, мы стараемся узнать и оценить Его через творение – каждый по-своему»…

Img 564d571726ff8

Img 564d5a0eb1567 — копия — копия

 

The historic Apraksin Blues magazine editorial offices in St. Petersburg are hosting regular Tibetan language classes.

(Photos by Elena  Starovoitova.)